Бібліотека ім. В. Маяковського

«Читайте! І нехай у вашому житті не буде жодного дня коли б ви не прочитали хоча б сторінки з нової книги!» © К. Г. Паустовський

Максимилиан Волошин: цена поэзии

28 (16) мая 1877 года родился поэт, которого высоко ставили и белые, и красные

voloshin

В советские времена одним из обязательных для советского интеллигента развлечений был Волошин-лэнд. Оказавшись, например, в Коктебеле, надо было непременно подняться к могиле Макса, помянуть его, а потом рассказывать с придыханием, как все было. В ту же программу входили апокрифы, анекдоты, истории про Волошина. Как правило, красочные и занимательные.

Клубок историй

Вот он приходит к юной Цветаевой: «Звонок. Открываю. На пороге цилиндр. Из-под цилиндра безмерное лицо в оправе вьющейся недлинной бороды. Вкрадчивый голос» (про «вкрадчивость» пишут многие мемуаристы). Кажется, вначале 32-летний поэт все-таки хотел настроить 17-летнюю Марину Ивановну на эротическую волну – иначе не начал бы просвещение ее с романа Анри де Ренье (о маркизе, периодически превращающемся в фавна) и с мемуаров Казановы. Увидав, что попал не в такт, не особенно смутился и легко переключился на Гюго и Жорж Санд. Отметим как судьбоносную подробность, что знакомство Цветаевой с Сергеем Эфроном произошло именно в коктебельском доме Волошина в 1911 году.

По литературной насыщенности дорогого стоит и такой эпизод. Гумилев оскорбил достоинство Лили Дмитриевой, знаменитой Черубины де Габриак, рассказав в довольно развязной форме, что имел с ней роман. И вот представьте себе: мастерская художника-декоратора Александра Головина в Мариинке. Внизу Шаляпин поет «Заклинание цветов» из «Фауста». На последних словах арии Волошин подходит к Гумилеву и влепляет ему увесистую пощечину. «Достоевский прав. Звук пощечины действительно мокрый», – невозмутимо комментирует Иннокентий Анненский. Блок отстраненно молчит. «Вы поняли?» – спрашивает Волошин. «Да», – отвечает Гумилев.

А 22 ноября 1909 года происходит настоящая, но притом более чем литературная дуэль. Во-первых, не где-нибудь, а у Черной речки (вероятно, каждая сторона отводила другой роль Дантеса). Во-вторых, секунданты – Алексей Толстой и художник Александр Шервашидзе со стороны Волошина, Михаил Кузмин и секретарь «Аполлона» Зноско-Боровский, со стороны Гумилева. Благодаря счастливому стечению обстоятельств дуэлянты остаются целыми и невредимыми.

После этого они встречались всего лишь раз – в Крыму, за несколько месяцев до гибели Гумилева. (Стоит отметить, что Волошин рассказывал Николаю Чуковскому о том, как летом 1916 они с Гумилевым ловили скорпионов и заставляли их пожирать друг друга…)

Любопытна и знаменитая «репинская история». Волошин как художественный критик вступился за Абрама Балашова, который исполосовал (в январе 1913 года) картину Репина «Иоанн Грозный и его сын». Он настаивал: «не Балашов виноват перед Репиным, а Репин перед Балашовым», потому что в самой картине таятся «саморазрушительные силы». Подобным «произведениям натуралистического искусства, изображающим ужасное, – место в Паноптикуме», – говорил Волошин. Какая-то правда в его речах, была.

Подчиняясь духу времени (тогда все шли в юристы: Леонид Андреев, Блок, Пастернак… и т.д.), Волошин выбрал себе правовую стезю. Но, окончив два курса юридического факультета Московского университета, без сожаления сошел с нее. Он испытал едва ли не все возможные коллективистские соблазны, представавшие в той или иной форме, – иногда экзотической, иногда эзотерической. Увлекался поочередно: социализмом, буддизмом, католицизмом, масонством, оккультизмом… Вступил — вместе с Андреем Белым — в ряды истовых штайнерианцев. Летом 1914 года они строили по проекту Штайнера в Дорнахе (Швейцария) антропософский храм Гетеанум. Можно назвать это родом безумья, а можно – «блужданиями духа», которые на переломе века мучили многих.

Началась Мировая война, Россия и Германия стали врагами. Волошин послал военному министру отказ от воинской службы: он был настроен пацифистски и – отчасти в результате общения со Штайнером – прогермански. «Он совсем разил меня тогда своим «германофильством», – вспоминал Сергей Маковский. – Дела наши на фронте в то время были из рук вон плохи. «Ну что же? – вкрадчиво улыбаясь, утешал Макс, – Все к лучшему. Европе предстоит Pаx Germаnicа»».

Потом он будет говорить с гордостью:

Я и германского дуба не предал,
Кельтской омеле не изменил.
Я прозревал не разрыв, а слиянье
В этой звериной грызне государств.

Умная Цветаева определяла своего любимого старшего друга так: «Француз культурой, русский душой и словом, германец духом и кровью». В его жилах действительно текла немецкая кровь по материнской линии; по отцу же – коллежскому советнику и судебному деятелю Кириенко-Волошину – происходил Максимилиан Александрович от казаков Запорожской Сечи…

Молясь за палачей

До 1917 года Волошин писал нормальные, среднесимволистские стихи. «Не столько признания души, сколько создание искусства», – говорил Брюсов (ему-то проблемы с душой были хорошо известны). Стихи Волошина «декоративны и академичны, блестящи и холодны» (Дмитрий Святополк-Мирский). «Недоставало его стихам той силы внушения, которая не достигается никакими внешними приемами. От их изысканной нарядности веяло холодом» (Сергей Маковский).

Если бы не революция 1917 года и не Гражданская война, оставаться бы Волошину в почетном ряду «малых поэтов» Серебряного века и в качестве колоритной литературной фигуры – источника анекдотов. Революция, которую он воспринимал (и не без оснований) как мировую мистерию, смела какие-то заслоны в его душе, психике, интеллекте. Его понес поток связной, хотя порой и избыточной речи. От книжной – «головной» – поэзии остались, кажется, только могучие ассоциативные поля. И вот в этом потоке начали образовываться тверди великолепных стихов!

Кажется, все измерения мистического опыта, которым он тренировал душу, вдруг сразу – по-настоящему, до последнего предела – обострили его дар. Чутким стало его восприятие, горестно точным – его слово.

С Россией кончено… На последях
Ее мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях,
Распродали на улицах…
(«Мир», 1917)

Он забыл и о «германском дубе» и о «кельтской омеле», и о священных камнях Европы.

Всем нам стоять на последней черте,
Всем нам валяться на вшивой подстилке,
Всем быть распластанным – с пулей в затылке
И со штыком в животе.
(«Терминология», 1921)

Главное для него теперь: особая – мессианская – роль христианской России. Ее судьба, ее страдания, ее пример. Он вдруг – проясненным зрением – видит сразу всю суть русской истории, которая – вневременна и внеисторична, ибо стоит (топчется?) на месте:

Что менялось? Знаки и возглавья.
Тот же ураган на всех путях:
В комиссарах – дурь самодержавья,
Взрывы революции в царях.
Вздеть на виску, выбить из подклетья
И швырнуть вперед через столетья
Вопреки законам естества –
Тот же хмель и та же трын-трава.
(«Северовосток», 1920)

Самые популярные строки Волошина – апофеоз примиренчества. В 1990-е их особенно любили цитировать литераторы «демократической» ориентации, как бы открещиваясь таким образом от внешне неприятного, но внутренне им близкого большевизма:

А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.
(«Гражданская война», 1919)

Николай Чуковский (не без сарказма) замечал: «…прислушиваясь к его рассказам, – а он был говорлив, – можно было заметить, что красные ему все-таки были куда милее белых». Скорее всего, это так и есть, иначе поэт бы здесь не остался. Но здесь он спасал людей – и красных, и белых, и от красных, и от белых.

Так или иначе, стихи Волошина о революции, особенно цикл «Личины», в самый разгар Гражданской войны получили восторженные отзывы из двух противоположных станов. «Вот эти добровольческие «Осваги» – их надо бы все позакрывать. А вместо них издать книжку ваших стихов – вот наша сила!» – воскликнул Владимир Пуришкевич, услышав выступление поэта на военном транспорте «Мечта» в Керчинском порту. В то же самое время в Москве Лев Троцкий писал: «Вот самые лучшие, несмотря на контрреволюционную форму, стихи о русской Революции». Волошин гордился тем, что сумел «найти такие слова, которые одинаково затрагивали и белых, и красных, и именно в определении сущности русской революции».

И еще о молитве. «Молятся обычно за того, кому грозит расстрел, – рассуждает Волошин в «Записях 1932 года». – И это неверно: молиться надо за того, от кого зависит расстрел и от кого исходит приказ о казни. Потому что /…/ в наибольшей опасности (моральной) находится именно палач, а совсем не жертва. Поэтому всегда надо молиться за палачей, и в результатах молитвы можно не сомневаться». Это трудно принять. Еще труднее выполнить. Но у Волошина, наверное, получалось, хотя он всякое видал.

Странен и жуток неспешный говор свободного стиха в «Повести временных лет» (1922):

В.Ч.К. Палач-джентльмен. Очень вежливый.
Родом латыш. Слегка заикается.
Все делает собственноручно, без помощников…
***
На площадке, где расстреливают, висит объявление
От здравотдела: «Не целуйте детей:
Поцелуи – первоисточник заразы».
***
Иногда напивался и говорил сестре милосердия:
— «Ох, лезут, лезут, сестрица, лезут из-под земли».

Впечатляющие такие зарисовки, швыряющие прямо в паноптикум – в тот самый, куда хотел Волошин поместить картины Репина. Тогда ему еще была неведома тайна истории, которой «потребен сгусток воль. Партийность и программы – безразличны».

Гениален в своей простоте, очевидности в то же время почему-то – в полной неожиданности трактат «Государство» (1922). Звучит то, что хорошо известно, а заводит как нечто неожиданное:

Политика есть дело грязное –
Ей надо
Людей практических,
Не брезгующих кровью,
Торговлей трупами
И скупкой нечистот…
Но избиратели доселе верят
В возможность из трех сотен негодяев
Построить честное
Правительство стране.

Произносятся стихи эти тихим, располагающим к себе, вкрадчивым голосом, подчеркивающим и сам их сатанинский смысл, и сатанинскую насмешку над смыслом как таковым.

Волошин действительно был чужд всякой идеологии (кроме идеологии мессианства, впрочем), всякой партийности (кроме своей). В его лучших стихах, согласно кредо – «сухость, ясность, нажим, начеку каждое слово». А также мистическое и звериное чутье. И – высокое искусство назвать вещь – увиденную, почуянную – своим точнейшим именем.

В России нет сыновнего преемства
И нет ответственности за отцов.
Мы нерадивы, мы нечистоплотны,
Невежественны и ущемлены.
На дне души мы презираем Запад,
Но мы оттуда в поисках богов
Выкрадываем Гегелей и Марксов,
Чтоб, взгромоздив на варварский Олимп,
Курить в их честь стираксою и серой
И головы рубить родным богам,
А год спустя — заморского болвана
Тащить к реке привязанным к хвосту, –
клеймит поэт.

Но тут же утешает:

Зато в нас есть бродило духа – совесть –
И наш великий покаянный дар,
Оплавивший Толстых и Достоевских
И Иоанна Грозного. В нас нет
Достоинства простого гражданина,
Но каждый, кто перекипел в котле
Российской государственности, – рядом
С любым из европейцев – человек.
(«Россия», 1924)

Так из одаренного, но не выдающегося «малого поэта» Серебряного века получился великий русский поэт. Так история, страшней и безумней которой нет в мире (по слову Волошина), выковала гениальные стихи. Такова была (и остается) цена поэзии. Возможно, слишком дорогая.

Виктория Шохина, Перемены

Advertisements

About Владислав Недашковский

Поэт, художник, библиотекарь, журналист

Залишити відповідь

Заповніть поля нижче або авторизуйтесь клікнувши по іконці

Лого WordPress.com

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис WordPress.com. Log Out / Змінити )

Twitter picture

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Twitter. Log Out / Змінити )

Facebook photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Facebook. Log Out / Змінити )

Google+ photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Google+. Log Out / Змінити )

З’єднання з %s

Навігація

Follow us

Перегляд блогу

  • 161,279 переглядів

Архіви

%d блогерам подобається це: